Первый удар  - Александра Лисина

Когда я проснулась, было уже светло. Сквозь плотную ткань палатки пробивались редкие солнечные лучи. Бледный горящий круг в ослепительно синем небе, который изнутри едва-едва различался, уже давно миновал зенит. Воздух был душным. Жарким. Вокруг царила неестественная тишина, сквозь которую пробивались звуки обычной жизни военного лагеря. А я неожиданно ощутила себя здоровой и полной сил.

– У-ух… – выдохнула я, едва придя в себя и тут же попытавшись встать, но, конечно же, сразу упала обратно. Сильное головокружение свалило меня на постель так же верно, как удар боевого молота. Еще хорошо, что я поосторожничала и не вскочила, как обычно, с ходу, не то дело вполне могло закончиться расквашенным носом.

Так… первый блин комом…

Я немного полежала, восстанавливая дыхание и старательно прислушиваясь к себе, но боли в ногах не было. Они неплохо себя чувствовали, охотно сгибались в коленях и вовсе не походили на сломанные. Уже хорошо. Правда, ниже колен была наложена тугая повязка, на которую я воззрилась с изрядным удивлением. Потом подумала, потрогала ее пальцем и наконец размотала, с недоверием оглядев чистую, почти здоровую кожу, на которой осталось несколько розовых полосок. Как раз там, где меня так неудачно располосовали.

– Однако, – совсем удивилась я, поняв, что все поразительно быстро зажило. – Хорошая эта штука – «синька». Всего пара дней, и обе лапки здоровы. Чудеса.

Убедившись, что все части тела в полном порядке, я полежала еще немного, постепенно вспоминая прошлую (позапрошлую? позапозапрошлую?) ночь. Огорченно вздохнула, поняв, что еще сполна за это схлопочу от братьев. Прикинула, прилично ли будет, если я еще какое-то время поизображаю умирающего лебедя. А потом прислушалась к себе и с грустью поняла: нет, не получится ничего изображать, потому что мне срочно надо выйти и заглянуть в одну неказистую, отдельно стоящую палатку, дабы не умереть позорной смертью от разрыва мочевого пузыря.

Тяжко вздохнув и стянув со стоящего неподалеку табурета свою мятую маску, я откинула одеяло, отыскала запасные штаны. Затем набросила последнюю чистую рубашку, которая каким-то чудом завалялась под подушкой. Наплевательски отнесясь к тому, что она страшно мятая, накинула сверху куртку, полагая, что этого хватит, дабы скрыть женские округлости. После чего ухватилась за край постели и очень осторожно поднялась.

Минут пять мне потребовалось, чтобы привыкнуть к вертикальному положению. Перед глазами, конечно, все плыло, пол под ногами бессовестно качался. Слабость была дикой, но ноги, как ни странно, держали. И даже не слишком подгибались, когда я, немного освоившись, рискнула выползти наружу.

Беглая разведка путем острожного выглядывания за полог меня порадовала: никого из Фантомов поблизости не оказалось. Даже Лин куда-то запропастился, поэтому получать по шее мне было решительно не от кого. Ближайшие палатки рейзеров тоже пустовали. Никто вокруг них не ошивался. Народ был занят своими делами. А те немногочисленные фигуры, что мелькали вдалеке, помешать мне никак не могли.

Подгоняемая острой нуждой, я снова воровато огляделась и, держась за косяк, медленно выползла на улицу.

Ох, как жарко…

Мне сразу стало душно. И нехорошо. Но не настолько, чтобы отказаться от идеи добраться до заветной палатки. Тут идти-то всего ничего – каких-то двадцать шагов. Но, мама дорогая, как же долго я их преодолевала! Шатаясь, как завзятая пьяница, опасно раскачиваясь из стороны в сторону, готовая вот-вот шлепнуться или на колени, или на побитую задницу, но упрямая-а-а-а…

Надо сказать, это – одна из моих главных черт: ослиное упрямство, которое папа, как ни пытался, все равно не смог из меня выбить. Хотя, думаю, об этом несложно догадаться уже по тому, какие вещи я творила, уперевшись рогом, словно молодой баран. Но зато когда я устало привалилась плечом к долгожданной «цели», меня взяла такая гордость за свои достижения, что просто трудно описать. Причем гордилась я собой так долго и сосредоточенно, что вышла обратно лишь минут через десять. И с высоко поднятой головой. Потому что мой сегодняшний подвиг был, пожалуй, посерьезнее, чем все остальное.